Шпаргалки для студентов

готовимся к сессии

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

Шпаргалки к экзамену по русской литературе первой половины 20 века - «Окуровский цикл («Городок Окуров», «Жизнь М.Кожемякина»)» Горького. Художественное своеобразие и мастерство писателя.

Печать
Индекс материала
Шпаргалки к экзамену по русской литературе первой половины 20 века
Повесть Бунина «Деревня». Идейно-художественное своеобразие, значение повести
Общечеловеческая повесть Куприна «Поединок»
Роман Горького «Мать». Идейно-художественное своеобразие, проблематика, современное восприятие романа.
Пьеса Горького «На дне». История создания, жанр, проблематика.
Дореволюционное творчество Есенина. «Идейно-художественное своеобразие и мастерство поэта».
Дореволюционное творчество Цветаевой.
Значение романа Шмелева «Лето Господне».
Повести Андреева «Жизнь Фивейского», «Красный смех». Проблематика, художественное своеобразие.
Пьеса Горького «На дне» как социально-психологическая драма.
Идейно-художественное своеобразие Куприна «Молох».
Поэзия и судьба Гумилева. Идейно-художественное своеобразие и мастерство поэта.
Своеобразие рассказов Горького 90-х гг. 19 в. Проблематика и художественная специфика.
Мотивы любви в творчестве Куприна.
Идейно-художественное своеобразие повести Горького «Фома Гордеев».
Творческие принципы писателей акмеистов.
Дореволюционное творчество Ахматовой. Художественная специфика и значение поэзии Ахматовой.
Повесть Горького «Трое». Проблематика и идейно-художественная специфика
Русский символизм. Его черты, значение.
Русский футуризм. Его основные черты и значение.
Идейно-художественное значение повести Зайцева «Голубая звезда».
Творческий путь Бунина дореволюционного периода. Гуманистическое и общечеловеческое в творчестве писателя.
Идеи и образы поэзии Бунина дореволюционного периода.
Роман Серафимовича «Город в степи». Метод, жанр, проблематика.
Поэзия и судьба Мандельштама. Идейно-художественное своеобразие и значение творчества Мандельштама.
Дореволюционное творчество Маяковского. Современное восприятие поэзии Маяковского.
Драматическая трилогия Горького об интеллигенции («Дачники», «Дети солнца», «Варвары»). Ее значение и художественное своеобразие.
Общечеловеческое и гуманистическое в поэзии Блока. Современное восприятие поэзии Блока.
Своеобразие и значение творчества Вересаева.
Раннее творчество Вересаева.
Основные особенности развития русской литературы 20 века.
Значение и художественное своеобразие пьесы Горького «Мещане».
Повесть Шмелева «Человек из ресторана». жанр, проблематика, стиль.
Идейно-художественное своеобразие рассказа Зайцева.
«Окуровский цикл («Городок Окуров», «Жизнь М.Кожемякина»)» Горького. Художественное своеобразие и мастерство писателя.
Дореволюционные рассказы Серафимовича. Проблематика и идейно-художественная специфика.
Поэзия Брюсова. Проблематика и художественное своеобразие.
Рассказы Андреева кон. 90-х гг. Метод, жанр, стиль.
Автобиографическая трилогия Горького («Детство», «В людях», «Мои университеты»). Ее значение и художественное своеобразие.
Дореволюционное творчество Толстого. Проблематика и художественное своеобразие повестей писателя.
Все страницы


«Окуровский цикл («Городок Окуров», «Жизнь М.Кожемякина»)» Горького. Художественное своеобразие и мастерство писателя.


В повестях «Городок Окуров» (1909) и «Жизнь Матвея Кожемякина» (1911) Горьким создано широкое, обобщающее полотно жизни мещанской уездной Руси в годы реакции.

Первая из них охватывает события начала девятисотых годов, тогда как вторая, являясь экспозицией к «Городку Окурову», возвращает читателя к последним десятилетиям прошлого века. Вместе с тем «окуровский» цикл, куда входят эти две повести, имел особенно злободневное звучание в годы столыпинской реакции. Актуальнейший смысл «окуровского» цикла, его глубокое идейное значение остались непонятыми тогдашней буржуазной критикой, которая пыталась приспособить горьковские повести к своим взглядам. В противовес статьям, которые в период выхода «Матери» поносили Горького, появилась даже статья, озаглавленная «Горький продолжается». Здесь утверждалось, что повести «окуровского» цикла будто бы свидетельствуют о переломе в творчестве Горького, что Горький-де вернулся к «объективному изображению действительности».

На самом же деле и в «Городке Окурове» и в «Матвее Кожемякине», так же как и во «Врагах» и в «Матери», решаются те же вопросы о судьбах России, русской революции, ведется последовательная борьба с реакцией. Но, в отличие от «Врагов» и «Матери», в центре повествования здесь не герои, борющиеся против эксплуататорских условий жизни, а быт, уродливый, гнетущий, и люди, искаженные этим бытом. И хотя революционная борьба почти не показана в этом цикле, но самим ходом повествования читатель подводился к революционным выводам о том, что спасение от «окуровщины» — этого порождения эксплуататорского строя — только в коренном социальном переустройстве общества.

Этого не понял А. Луначарский, писавший, что Горький в «окуровском» цикле отошел от революционных проблем, что он попросту здесь обобщает свои наблюдения над уездной Россией.

Спора нет, Горький в «окуровском» цикле использовал весь свой богатейший жизненный опыт, но это не было, конечно, отходом от революции, а диктовалось соображениями революционной борьбы пролетариата, необходимостью показать народным массам подлинное лицо мещанства, чтобы яснее были позиции, которые могли бы занять те или иные слои мещанства при новом подъеме революционного движения.

В статье «Заметки публициста» Ленин писал: «У нас упускают, напр., из виду, что эта революция должна показать пролетариату — и только она может впервые показать пролетариату, какова на деле буржуазия данной страны, каковы национальные особенности буржуазии и мелкой буржуазии в данной национальной буржуазной революции. Настоящее, окончательное и массовое обособление пролетариата в класс, противопоставление его всем буржуазным партиям может произойти только тогда, когда история своей страны покажет пролетариату весь облик буржуазии, как класса, как политического целого,— весь облик мещанства, как слоя, как известной идейной и политической величины, обнаружившей себя в таких-то открытых широко-политических действиях» (1).

«Окуровский» цикл и следует рассматривать в свете этих высказываний Ленина. Одновременно с работой над «окуровским» циклом Горький подготовлял для организованной им на Капри рабочей школы курс лекций по русской литературе. В одной из этих лекций Горький останавливается на мещанстве: «Неопределенность прав, неустойчивость социальной позиции, существование где-то на задворках истории, постоянное стремление мещанина прососаться в ряды других классов — лишило это сословие возможности создать какие-либо свои мещанские, сословные задачи, поставить сословные цели. В этом сословии нет и не может быть единства целей... сей тянет в канцелярию, оный — в гильдию, тот пробивается в университет, этот — уходит в ряды пролетариата... Но все свойства психики ме(ща)н очень мелки и примитивны... Активность м(ещанин)а не простирается далее первого же сытного куска; схватив его, м(ещани)н сразу весь сосредоточен на охране захваченного и становится резко консервативен. Вообще мещанин может быть назван мелким хищником, которому все равно и который, будучи по необходимости строгим индивидуалистом, кроме себя и своих целей, ничего в жизни не видит» (1).

Эти черты мещанина воплощены прежде всего в образе Вавилы Бурмистрова.

Вавила Бурмистров — типичное порождение Окурова и «окуровщины», «паучьего гнезда», от которого невидимо тянутся во все стороны «окуровские липкие мысли, верования, ядовитая пена мертвого тела! Тянутся далеко и опутывают, отравляют множество людей дикими суевериями, тупой, равнодушной жестокостью». Бурмистров — порождение этих темных сил «окуровщины»; его избрало себе в вожаки окуровское мещанство, когда оно пошло громить обитателей слободы. Красавец и первый герой Заречья Бурмистров не может найти себе такого места, где бы «душа не ныла». «Все во мне есть,— а стержня нету». Неосознанно, стихийно это ощущение, что «стержня нет», проявляется в поступках и действиях Вавилы Бурмистрова, проявляется в бесцельном хулиганстве и в хулиганстве черносотенном. «Хулиган — кровное дитя мещанина, это плод его чрева»,— писал Горький в своей статье «Разрушение личности», написанной в те же годы. «Хулиган — существо, лишенное социальных чувств, он не ощущает никакой связи с миром, не сознает вокруг себя каких-либо ценностей и даже постепенно утрачивает инстинкт самосохранения — теряет сознание ценности личной своей жизни. Он не способен к связному мышлению, с трудом ассоциирует идеи, мысль вспыхивает в нем искрами и, едва осветив призрачным, больным сиянием какой-либо ничтожный кусочек внешнего мира, бесплодно угасает. Впечатлительность его болезненно повышена, но поле зрения узко, и способность к синтезу ничтожна... Это — личность не только разрушенная, но еще и хронически раздвоенная — сознательное и инстинктивное почти никогда не сливаются у нее в одно «я»... Ощущая свое бессилие, это существо, по мере того как жизнь повышает свои запросы к нему, вынуждено все более резко отрицать ее запросы, откуда и вытекает социальный аморализм, нигилизм и озлобление, типичное для хулигана... Основной импульс его бессвязного мышления, странных и часто отвратительных деяний — вражда к миру и людям, инстинктивная, но бессильная вражда и тоска больного: он плохо видит, плохо слышит и потому плетется, шатаясь, далеко, сзади жизни, где-то в стороне от нее, без дороги и без сил найти дорогу. Он кричит там, но крики его звучат слабо, фразы разорваны, слова тусклы, и никто не понимает его вопля, вокруг него только свои, такие же бессильные и полубезумные, как он, и они не могут, не умеют, не хотят помочь. Но все они злобно, как сам он, плюют вслед ушедшим вперед, клевещут на то, чего понять не могут, смеются над тем, что им враждебно, а им враждебно все, что активно, все, что проникнуто духом творчества, украшает землю славой подвигов своих и творит в огне веры в будущее» (1). Те же черты характерны и для хулигана «низового», не приобщенного к культуре. Таков «окуровец» Вавила Бурмистров.

«В его груди,— пишет Горький,— чувства плыли подобно облакам, сливаясь в неясную, свинцовую массу. Порой в ней вспыхивал какой-то синий, болотный огонек и тотчас угасал». Этот душевный разлад выражается внешне в непоследовательных и противоречивых поступках. Так, сегодня он как бы захвачен революционными событиями (которые воспринимаются им анархично), он восклицает: «Милый, или не хорошо, а? На дыбы встают люди — верно? Пришел день! Слышал — свобода!» — а завтра он доносит на Тиунова, за что получает от властей подачку».

Действие в «Городке Окурове» развертывается в 1905 году, и в дни революционных событий особенно ярко вскрывается подлинная сущность Вавилы Бурмистрова. В те дни, когда в результате революционных событий подул свежий ветерок в мещанском Окурове, Бурмистров становится во главе черносотенных погромщиков из зажиточных горожан. Убив в полупьяном угаре слободского поэта Симу Девушкина, Бурмистров оправдывается перед окуровскими мещанами тем, что тот был сподвижником Тиунова: «Кого я убил? — крикнул Вавила.— Выученика Тиунова, кривого смутьяна...» Он сам удивлен своими словами и снова на секунду замолчал, но тотчас понял выгоду неожиданной обмолвки, обрадовался и вспыхнул еще ярче: «За что я его? За поганые его стихи, ей-богу, братцы! За богохульство!»

 «Уездная, звериная глушь» — таков эпиграф к повести. Эта «звериная глушь», олицетворенная в образе Вавилы Бурмистрова, ярко показана Горьким и во второй повести цикла — в «Жизни Матвея Кожемякина», возвращающей читателя к прошлому города — 70—80-м годам. Главный герой повести Матвей Кожемякин наделен от природы хорошими задатками, но окружающая его среда воздействует на него. Вокруг себя он видит равнодушие, эгоизм, тупую жестокость.

Матвей пытается вначале сопротивляться тяжкой силе, погружающей его в мещанское болото, но затем покоряется, становится бесстрастным наблюдателем творящихся в Окурове «свинцовых мерзостей». Он ведет летопись Окурова, спокойно регистрируя эпизоды из жизни обитателей городка.

 Правда, иногда вдруг жизнь вспыхивает в нем, он пытается сблизиться с иными людьми, не похожими на окуровцев — ссыльными дядей Марком и Евгенией Мансуровой. Но этот порыв вскоре угасает, и Матвей погружается в прежнее состояние полного безразличия. Характер записей Матвея дает возможность Горькому широко и всесторонне запечатлеть «окуровский» быт в его деталях и конкретных проявлениях. Вот одна из записей: «У Маклаковых беда: Федоров дядя знахарку Тиунову непосильно зашиб. Она ему утин лечила, да по старости, а может по пьяному делу, и урони топор на поясницу ему, он, вскочив с порога, учал ее за волосья трепать, да и ударил о порог затылком, голова у нее треснула, и с того она отдала душу богу. По городу о суде говорят, да Маклаковы-то богаты, а Тиуниха выпивала сильно; думать надо, что сойдет, будто в одночасье старуха померла». А вот еще запись: «Слесаря Коптева жена мышьяком отравила. С неделю перед тем он ей, выпивши будучи, щеку до уха разодрал, шубу изрубил топором и сарафан, материно наследство, штофный. Вели ее в тюрьму, а она, будучи вроде как без ума, выйдя на базар, сорвала с себя всю одежду».

Впечатления Матвея, пишет Горький, «механически, силою тяжести своей, слагались в душе, помимо воли, в прочную и вязкую массу, вызывая печальное ощущение бессилия,— в ней легко и быстро гасла каждая мысль, которая пыталась что-то оспорить, чем-то помешать этому процессу поглощения человека жизнью, страшной своим однообразием, нищетою своих желаний и намерений, нудной и горестной окуровской жизни».

Темной, косной «окуровщине», этому порождению помещичье-капиталистического строя, противостоят персонажи, которые ищут выхода из этой удушливой атмосферы. Таковы ссыльный дядя Марк, Максим, в какой-то степени и Тиунов. В высказываниях Марка подчас обнаруживаются мысли, близкие автору. О дяде Марке Матвей Кожемякин записывает в своей летописи: «Любит он народ и умеет внушать внимание к нему». «...Жизнь по существу своему — деяние,— говорит Марк,— а у нас самый смысл деяний подвергается сомнению. Это следует наименовать глупостью и даже свинством! Ибо, унаследовав великие труды людей прошлого, многострадальных предков наших, живя на крови и костях их, мы, пользуясь всем прекрасным, ничего не хотим делать к умножению его, ни для себя, ни для потомков наших — это свободно может быть названо поведением свиньи под дубом вековым, говорю я, и — буду говорить... Всем пользуясь — все отрицать, эдакая подлость!»

Горячие речи Марка о высоком призвании человека, о жизни как деянии, о великом значении труда прозвучали как вызов всей реакционной литературе, твердившей о бессмысленности жизни, о беспомощности человека. Не случайно также подчеркивает Горький в Марке черты подлинного патриотизма, любви к народу. В годы, когда литература «сверхчеловеков» изощрялась в клевете на русский народ и на коленях ползала перед «цивилизованным Западом», эти вопросы имели особо актуальное значение. Сурово обличая трусливость, бессердечие, косность «окуровцев», Марк не только не рассматривает эти черты как какие-то извечные, а ясно видит причины, породившие их. «Окуровщина» — это паразитический нарост на теле народном. Проблема народа — это для Марка прежде всего проблема социальная, это прежде всего необходимость революционного преобразования жизни. «Дело в том,— записывает Матвей Кожемякин слова Марка,— что живет на свете великое множество замученных, несчастных, а также глупых и скверных людей, а пока их столь много, сколь ни любомудрствуй, ни ври и ни лицемерь, а хорошей жизни для себя никому не устроить. В тесном окружении скучным и скверным горем возможна только воровская жизнь, прослоенная пакостной ложью, или жизнь звериная, с оскаленными зубами и с оглядкой во все стороны. Дни наши посвящены не любовному самовоспитанию в добре, красоте и разуме, но только самозащите от несчастных и голодных, все время надо строго следить за ними и лживо убеждать их: сидите смирно в грязи и нищете вашей, ибо это неизбежно для вас. А они нам перестают верить и уже спрашивают: однако, вы сами нашей участи избежали? Ах, говорим мы,— что в том? Все люди смертны, и царство божие — не от мира его». Марк непоколебимо верит в грядущие перемены. «Восстанет Русь, только верь в это»,— говорит он.

В годы реакции вновь получила широкое распространение теория непротивления. В «окуровском» цикле Горький уделяет много места этой философии. В предыдущих главах мы не раз говорили о той последовательной и непримиримой борьбе, которую вел Горький против толстовщины, совершенно правильно определяя ее как философию мещанства. Ленин в 1906 году в брошюре «Победа кадетов и задачи рабочей партии» целиком поддержал Горького. Ленин указывал на насущную необходимость бороться с этой теорией, выгодной эксплуататорам: «...Есть люди,— писал он,— забитые физически, запуганные, люди забитые нравственно, например теорией о непротивлении злу насилием, или просто забитые не теорией, а предрассудком, обычаем, рутиной, люди равнодушные, то, что называется обыватели, мещане...» (1)

Эта проповедь смирения и непротивления злу, о которой Горький писал в «Заметках о мещанстве», удобна для прикрытия низменной практики мещанства, которое губит все живое в Окурове. Тиунов заявляет: «Я прямо скажу: народу, который подкис в безнадежности своей, проповеди эти прямой вред... Людей надо учить сопротивлению, а не терпению без всякого смысла, надобно внушать им любовь к делу, к деянию!» И Кожемякин, к которому обращены эти слова, мысленно отмечает: «То же Марк Васильев говорил, значит есть в этом какая-то правда, ежели столь разные люди...»

В «окуровском» цикле Горький показал растлевающее влияние пассивного отношения к жизни не только на таких коренных окуровцев, как Матвей Кожемякин, но и на приехавших в Окуров интеллигентов. «Сонная одурь» Окурова очень быстро выбивает из колеи постоялку Кожемякина, типичную представительницу народнической интеллигенции, Евгению Мансурову. Она чувствует себя в Окурове, как в «чужой стране, среди чужих людей». Прослушав лаконичные записи Кожемякина, проповеди Маркуши, дворника Матвея Кожемякина, Мансурова начинает думать, что все ее убеждения наивны и нежизненны. Страшный быт Окурова давит на нее непосильным грузом. И Мансурова являет собой живой пример омещанивания и приспособления интеллигенции к господствующим порядкам. Она покидает Окуров, убежденная в том, что «лучший подвиг в терпении». Мансурова пополняет собой ряды той ренегатской интеллигенции, которая в годы реакции, отказываясь от прежних идеалов, провозглашала теорию личного нравственного и культурного самосовершенствования. Эту теорию Горький назвал «пошлой мещанской теорией». Еще более растлевающее влияние оказала «окуровщина» на местных интеллигентов — инспектора Жукова и доктора Ряхина. Несложное жизненное credo типичного для лет реакции интеллигента Ряхина навеяно толстовской проповедью непротивления насилию и мертвящим бытом Окурова. Это некий синтез толстовщины и «окуровщины». «Вам конституции хочется? — говорит Ряхин.— Подождите, миленький, придет и конституция и всякое другое благополучие. Сидите смирно, читайте Льва Толстого — больше ничего не нужно! Главное,— Толстой: он знает, в чем смысл жизни — ничего не делай, все сделается само собой, к счастью твоему и радости твоей. Это, батя, замечательнейший и необходимейший философ для уездных жителей».

 Идеи, нашедшие свое яркое выражение в «окуровском» цикле, Горький развивал параллельно и в своей публицистике. Кстати сказать, во все периоды публицистические выступления Горького всегда органически связаны с его художественным творчеством. В годы реакции, как уже указывалось, мещанство и его «идеология» вырастали в серьезную опасность как для судеб революции, так и, естественно, для литературы. Вот почему эта тема тогда стала одной из центральных в публицистике и художественном творчестве великого писателя.

Ранее Горький описал уездную Россию в повестях «Горемыка Павел» и «Трое», в пьесах «Мещане» и «Варвары» и в других произведениях. Но в монументальном «окуровском» цикле он показал мещанство в «целом» как сословную и этическую категорию, как слой людей, паразитирующих и приспосабливающихся к тем классам общества, с которыми им выгодно идти.

Горький писал, что мещанин «умеет быстро примениться ко всякой обстановке, всюду может занять скромное да сытное место...» (1)

Мещанство как общественный слой, инертный и неустойчивый, отравляющий сознание своим бесцельным, животным существованием, стояло неподвижной силой на пути революции. Горький понимал, что застойное болото мещанской Руси может засосать, поглотить молодые и еще де окрепшие революционно-демократические силы борющегося народа, что растлевающее влияние мещанства особенно опасно в годы политической реакции.

 Мещанство уродует, искажает, губит людей, как оно изуродовало парня из слободы, сильного и красивого Вавилу Бурмистрова, то анархически восстававшего против властей, то возглавившего в октябре 1905 года банду черносотенцев. В статье «Разрушение личности» Горький показал социальную подоплеку этой анархической раздвоенности мещанина, нередко доводящей его до хулиганства и преступления.

Сгущая атмосферу отравленного всеми ядами индивидуализма мещанского бытия, указывая на опасность мещанства для дела революции, Горький, однако, видел, что мещанство далеко не однородно, что революционные идеи, проникающие в среду этого мещанства, способствуют его расслоению. Наиболее реакционна зажиточная, «преуспевающая» часть мещанства. Ее Горький показал в «Городке Окурове» в образах церковного старосты Базунова, бондаря Кулугурова, примыкающих к ним чиновников и «интеллигентов». Эти «интеллигенты» — казначей Матушкин, податной инспектор Жуков, доктор Ряхин — очень быстро растеряли в Окурове былые идеалы и зажили по образу и подобию исконных окуровских мещан.

Но вера в созидательные силы русского народа, в его талант и стремление к правде не покидала Горького и в годы реакции, когда он находился вдали от родины.